В самом начале нашей перестройки прочитал, навсегда запомнив, строгое назидание четы американских славистов (ведь в ту пору считалось, что они умнее нас, ибо — свободнее):
«До тех пор, пока повсеместно в магистральных журналах табу на мат не будет последовательно преодолено, повседневная жизнь во всей ее сложности будет по-прежнему подвергаться лакировке. Табу это можно будет считать сломлено окончательно лишь с публикацией в СССР полуавтобиографического романа Лимонова «Это я — Эдичка!»…»
Преодолели — и как! Так что лимоновское сквернословие — словно фольклор младшеклассников. И что, свободнее стали?
Первая волна постсоветской «свободной» словесности — в том числе далеко, далеко не худшей — аж захлебнулась, прошу прощения, спермой. (Стоит отметить, что отчаянный самиздат позднесоветской поры, чьи авторы готовились стать лагерниками или вынужденными эмигрантами, был, как правило, целомудрен. Другие заботы, что ли, владели, а не раскрепостившееся либидо?)
А тут… Именно «это», как выражался сдержанный Хемингуэй (не потому ли, что был истинно чувствен?), показалось — не всем — наипервейшим аналогом освобождения.
Ладно. Что было, то было. Но вот читаю — в качестве как бы отборщика одной из внушительных премий — объемный шорт-лист и… Сплошные «е…», «б…», «х…», позы и позиции или — простите меня, они-то извиняться не станут — «ах, какой у тебя большой!..» (На этом все авторы упорно зацикливаются, будто страдая комплексом неполноценности или даже импотенцией.)
С чего-то вспомнил вдруг милую Данию, «веселую» улочку в Копенгагене, унылее и грязнее которой в этом очаровательном городе я не встречал. И — витрины секс-шопов, где под надписью: Tilbud (распродажа, уценка) возлежат и стоят рядком разнокалиберные муляжи первичных признаков мужской доблести. Отстрелянные патроны с баррикад отшумевшей сексуальной революции. Нечаянный символ и нашей жалкой «свободы».
Да, и у нас уценка. Приелось. Но тогда — зачем, коли и шока не ожидается? А это как в случае с телепопсой, с Петросяном: сперва зрителя опустили, теперь разводят руками: как быть, если он только такого и хочет?
(К слову: примерно так же иной раз до слез жаль самой по себе матерщины, экспрессивной стихии речи — экспрессивной в случае ее эксклюзивности, а то выходит вроде того, как изъясняется пьяный могильщик или пристанционный рабочий, «выражающийся» через слово. Ноль экспрессии, обыденность, стертость.)
Что это означает? Гораздо худшее, чем повод для чопорных претензий. Мат или однообразные физиологизмы, без преград допускаемые в словесность, мало-помалу подменили, пожрали саму идею свободы. Раскрепощенности.
Выматерился — как высморкался. Совершил акт словесного, скажем, эксгибиционизма — готово, доказал, что свободен. И мало того!
«Посрамлять буржуазию, — эвон когда, в начале ХХ века, писал молодой критик Чуковский, а мы без искажения смысла можем, допустим, сказать «обывателя», — стало теперь самым буржуазным занятием. Теперь стоит только воспеть половую извращенность, чтобы про тебя сказали: «Он посрамляет буржуазию!»
Перевести ли сказанное на язык нынешней литературы, нынешней реальности? А вот не буду — все слишком наглядно. Зато, не кощунствуя, — надеюсь, наоборот, — обращусь к совершенно иной сфере.
Персоны общеизвестные, показываемые крупным планом, на всех церковных праздниках стоящие со свечками (напрашивается, сознаю, дурной каламбур: я, дескать, там свечку не держал), конечно, смешно. Правда, лучше со свечками, чем с партбилетами или парабеллумами. Просто это нагляднее выражает общую уценку. Общую!
Покойный Феликс Светов говорил, что, уверовав, вынужден был изворачиваться. В своих публикуемых текстах старался словом «Бог», которое настрого запрещалось писать с большой буквы (так, чтобы Бог единый оказался унижен, приравнен к бесконечному множеству языческих богов и божков), по крайней мере начинать строку. А сегодня встречаю…
Нет, случай вполне безобидный. В книге стихов давно почившего замечательного поэта читаем о «толмаче времен», который доносит до нас «совсем не то, что возвестил тиран. А что ему набормотали Боги».
Пустяк? Еще бы. Не предполагать же со стороны редакторов и корректоров попытки теперь уже как бы повысить в чине обитателей Парнаса. А в том, с чего я начал заметку, — фаллический культ…
Да, в сущности, все — пустяки. Все — уценка. И за ней — отсутствие какой бы то ни было веры; не говорю в Бога или в богов, но хотя бы в серьезность дела, которое делаешь.
